Андрей Лазарчук. Зеркала -
3 >
ведь Боб знал все наверняка, знал все до последней точки и ничего не сказал ни мне, ни на суде - он считал, что так будет правильно; я до сих пор помню выражение его лица: совершенно запредельное недоумение... Боб все знал наверняка - он видел это своими глазами. Я видел не все, мне приходится додумывать, и иногда я начинаю мучительно сомневаться в правильности того, что додумываю. Поэтому я просто расскажу все так, как оно происходило. Поэтому - и еще потому, что слишком хорошо помню звук пули, пролетающей рядом. И характерный короткий, спрессованный хруст, с которым она врезается в стену. С таким же, наверное, хрустом она врезается, входит, погружается в тело. И чувство, с которым стреляешь в человека, торопясь успеть попасть в него раньше, чем он в тебя, - страх, подавляющий почти все остальное, как это сказать правильно: зверящий? озверяющий? Как легко и как хочется убить того, кто вызывает в тебе этот страх, - и как гнусно после... Я не напишу ни единой буквы, из-за которой не смог бы посмотреть Бобу в глаза. Я помню, как он встретил приговор: покивал головой, вздохнул и будто бы чуть обмяк; друзья и родственники Осипова, Старохацкого и Буйкова аплодировали суду, адвокатесса Софья Моисеевна страшно побледнела и, стоя, перебирала бумаги в своей папке - Боб не хотел, чтобы его защищали, она билась об неге как рыба об лед... И мне показалось, что был момент, когда Боб сдержал улыбку - когда глядел на аплодирующих друзей и родственников; и я не удивился бы, если бы он улыбнулся и вместе с ними поаплодировал бы суду - в конце концов, суд только подтвердил тот приговор, который он сам себе вынес. Таня выдержала все это. Она стояла рядом со мной, неотрывно смотрела на Боба, и лицо ее было скучным и плоским, как картонная маска. Мы