Андрей Лазарчук. Зеркала -
18 >
под плеск волн и раскаты сухого грома - была странная, насыщенная электричеством ночь, ночь накануне событий, но об этом позже... А сейчас мы уснули, и я проснулся в пять утра, распинал Боба, мы умылись, проглотили бутерброды с чаем, солнце еще не взошло, на улице было холодно. Боб зябко зевал, меня передергивало от стылости. Мы выкатили "Ковровец" из гаража, Боб сложил в коляску рюкзак, удочки, канистру с бензином - можно было ехать. Город был совершенно пуст, раза два нам попались служебные автобусы, да на выезде из города стояли у тротуара пээмгэшка и две "скорых" - что-то случилось. На тракте стали попадаться грузовики, навстречу и по ходу - догоняли, сердито взревывали и обгоняли, обдав бензиновым перегаром. На "Ковровце" особенно не разгонишься, я держал километров семьдесят, и больше он просто не мог дать, не впадая в истерику; зато на всяких там грунтовых и прочих дорогах, а также в отсутствии оных равных ему не было. На нем можно было даже пахать. На шестьдесят втором километре тракта за остановкой междугородного автобуса направо отходила дорога, до Погорелки - асфальтовая, а дальше - страшно измочаленная лесовозами, почти непроезжая - до заброшенной деревни. Этой дороги было километров двадцать, и бултыхался я в ней полтора часа - это притом, что были и вполне приличные участки. Деревня оставалась, как и раньше - никому не нужная, вся в стеблях прошлогодней крапивы. Жутковатое местечко - эта деревня. Пруд еще не растаял полностью, посередине была полынья, а по берегам - лед. В этом пруду водились великолепные караси, но их черед еще не пришел. Мы проехали по плотине, дальше дороги вообще не было, но ехать было легко: до самого Севгуна лежал сосновый бор, и я не торопясь ехал между соснами, давя с хрустом шишки и