Андрей Лазарчук. Станция назначения -
15 >
себя стрелять, тем более настоящими пулями...
- На...о!.. ом...арш! - неотчетливо, как сквозь вату, донеслась
команда капитана Эгана; Генрих посмотрел, куда поворачиваются остальные,
продублировал: "Налево, шагом марш", - пропустил свое отделение мимо себя,
посмотрел, все ли идут, как надо (все шли нормально, без энтузиазма, но и
без уныния), потом, оскальзываясь на мокром гравии, обогнал солдат и занял
свое место в строю. Теперь можно было расслабиться и никуда специально не
смотреть - так, чтобы ничего не оставалось, кроме тихого падения дождевых
капель, хруста гравия под ногами, мерного дыхания идущих людей и бряцания
железа.
И никуда не деться от этого бряцания, такое впечатление, что исходит
оно от нас самих. Железные побрякушки... Господи, как противно.
Иди-иди, философ. Рассуждай, но иди, куда ведут, делай то, что велят,
думай так, как рекомендуют. А рассуждать - это пожалуйста. Про себя.
Колонна опустилась с насыпи, и двинулась по дороге. Идти стало
труднее, дорога раскисла, грязь плотоядно чавкала, хватала за сапоги, не
пускала. На развилке дорог разделились: три роты под командованием
шкафообразного обер-лейтенанта направились прямо, в седловину между
холмами, а три других, ведомые капитаном Эганом, - направо, в обход, имея
целью выйти к полудню к деревеньке с непроизносимым названием; считалось,
что где-то там находится партизанская база.
Понемногу становилось светлее. Солнце, видимо, уже взошло, но
пробиться сквозь низкие набрякшие тучи было не в силах. Дождь лил, то
ослабевая немного, то снова припуская, лил спокойно и самоуверенно, и не
было у него ни конца, ни края. Справа, за лесом, разгоралось темное
зарево-облава началась. И вдруг сквозь дождь, сквозь мокрый полумрак и