Эллис Питерс. Роковой обет -
75 >
сердцем, ибо знаю, что паломничество мое окажется недолгим.
-- Аминь! -- тихонько обронил Мэтью, сидевший на дальнем
конце скамьи.
После этого они умолкли и хранили молчание все время, пока
брат Кадфаэль тщательно втирал мазь в потрескавшиеся ступни, в
прежние времена знавшие удобную обувь, и накладывал бальзам из
липушника на затягивавшиеся раны.
-- Ну вот и все! -- промолвил, закончив, монах. -- Завтра
побереги ноги, постарайся ходить поменьше, разве что в церковь.
Здесь и надобности особой разгуливать нет. Ну а я к тебе приду
и займусь тем, что подготовлю тебя к празднику, чтобы ты смог
постоять подольше, когда понесут святую.
Говоря это, Кадфаэль, по правде сказать, и сам не знал,
что имел в виду: бренные останки Святой Уинифред, покоившиеся,
как все полагали, в инкрустированной серебром раке, или же ее
духовную сущность, способную придать святость и пустому гробу,
и даже ковчегу с костями закоренелого грешника, недостойного ее
милости. Порой кажется, что святые осыпают милостями отнюдь не
по заслугам, а просто из неизъяснимого каприза. Впрочем, чудо
неподвластно логике, а иначе оно уже не было бы чудом -- разве
не так? Кадфаэль вытер руки пучком шерсти и поднялся с колен.
До вечерни оставалось минут двадцать.
Он попрощался и почти дошел до ворот, ведущих в большой
монастырский двор, когда услышал за спиной торопливые шаги.
Чья-то рука потянула его за рукав, и голос Мэтью промолвил:
-- Ты забыл эту вещицу, брат.
Это был горшочек из-под мази. Изготовленный из грубой
зеленоватой глины, он был почти незаметен в траве. Держа
горшочек на широкой ладони, молодой человек протягивал его
Кадфаэлю. Рука у него была сильная, крепкая, с красивыми,
длинными пальцами. Темные спокойные глаза со сдержанным