Эллис Питерс. Эйтонский отшельник -
59 >
каким, наверное, обладало лишь дерево, к которому он
прислонился спиной. Кадфаэль подумал, что даже эта
неподвижность напоминает в юноше дикого зверя. И быть может,
даже не охотящегося хищника, а зверя, на которого идет охота и
который своей неподвижностью и молчанием пытается спастись от
преследователя.
Едва заметив, что дверь отворилась, Гиацинт одним легким
движением вскочил на ноги, но за ограду не пошел.
Сумерки не помешали Кадфаэлю заметить, как юноша и девушка
обменялись быстрыми взглядами. На лице Гиацинта не дрогнул ни
один мускул, оно оставалось неподвижным, словно вылитым из
бронзы, но от Кадфаэля не утаился блеск золотистых глаз юноши,
затаенный и яростный, как у кота, и столь же внезапно
вспыхнувший и, бросив легкий отсвет на лицо Аннет, потухший в
глубине зрачков. Чему же тут удивляться? Девушка была хороша
собой, юноша весьма привлекателен, и к тому же нельзя было не
принять во внимание, что ее отцу он оказал неоценимую услугу.
Все это нисколько не противоречило человеческой природе, ведь в
силу обстоятельств отец и дочь стали юноше близкими людьми,
равно как и он сам им обоим. Едва ли найдется чувство более
сильное и приятное, нежели чувство человека, совершившего
благодеяние -- оно даже превосходит чувство благодарности того,
кому это благодеяние было оказано.
-- Я, пожалуй, поеду, -- негромко сказал Кадфаэль в
темноту и, стараясь удалиться незаметно, сел верхом на лошадь,
не желая нарушать того очарования, которым были охвачены двое
молодых людей.
Однако, отъехав в темноту, царившую под деревьями, монах
все-таки обернулся и увидел, что те двое все еще стоят, как он
их оставил, и услышал, как юноша своим звонким в безмолвных
сумерках голосом вымолвил: