Эллис Питерс. Исповедь монаха -
77 >
небольшие жилые домики, конюшни, оружейные и прочие склады,
мастерские, пекарня и пивоварня. Казалось, здесь очень много
людей и все они заняты какой-то работой.
Грум подвел монахов к бревенчатому домику, стоящему возле
самой ограды.
-- Моя госпожа велела приготовить для вас отдельные покои.
Здесь вы будете чувствовать себя свободно, а когда захотите
идти в церковь, сторож у ворот выпустит вас. Его уже
предупредили.
Аделаис позаботилась, чтобы у них были удобные соломенные
тюфяки и вода для умывания. Послала им угощение со своего
собственного стола. Велела передать, чтобы они без стеснения
обращались к ее слугам в случае любой надобности. Но к себе она
их не пригласила. Возможно, вид Хэлвина, терзаемого угрызениями
совести, был чересчур сильным испытанием для ее милосердия. А,
кроме того, здесь она сама не дома, и обихаживают ее не здешние
слуги, а два грума, приехавшие с ней из Гэльса. Старший из них
вскоре принес им мясо, хлеб, сыр и небольшую бутылку эля.
Кадфаэль верно угадал их родство, вне всякого сомнения, старший
приходился отцом младшему. Грубоватый, широкоплечий здоровяк
лет пятидесяти, привыкший проводить больше времени в седле, чем
на собственных ногах (отчего они навеки выгнулись колесом), был
так же неразговорчив, как и его сын. И глаза у него были такие
же холодные и недоверчивые, как у сына, и чисто выбритый
подбородок так же упрямо выдвигался вперед. Отличал их только
въевшийся в кожу отца бронзовый загар. Кадфаэль сразу понял что
к чему -- такой загар имелся лишь у тех, кто провел годы под
жгучим солнцем Святой Земли. Его господин был крестоносцем и
он, вероятно, странствовал когда-то вместе с ним.
Этот же самый грум явился еще раз уже под вечер, но не к
Хэлвину, а к Кадфаэлю. Хэлвин заснул на своем тюфяке и, к