Эллис Питерс. Исповедь монаха -
67 >
Да и теперь я могу говорить только с тобой, потому что ты
знаешь. -- Хэлвин произносил слова с трудом, запинаясь, как
человек, проведший много лет в одиночестве и отвыкший от
человеческой речи. После длительного молчания он продолжил: --
Она не была красавицей, как ее мать. В дочери не горел ее
неистовый огонь, но зато сколько чарующей мягкости!.. Ничего
темного, загадочного -- она была открыта, распахнута навстречу
добру и свету, как цветок. И ничего не боялась -- тогда не
боялась. Доверяла всем. Ведь ее никто не предавал -- тогда не
предавал. Ее предали только раз и от этого она умерла. --
Хэлвин тяжело вздохнул и опять надолго замолчал. Потом спросил
робко: -- Кадфаэль, ты долго прожил в миру, любил ли ты
когда-нибудь?
-- Да, -- ответил Кадфаэль, -- любил.
-- Тогда ты должен знать, что мы переживали в ту пору.
Ведь мы -- она и я -- любили друг друга. В юности это так
мучительно, -- с болью в голосе вымолвил Хэлвин. -- От любви не
спрячешься, от нее не прикроешься никаким щитом. Видеть ее
каждый день... знать, что она испытывает те же чувства...
Если Хэлвин все эти годы и гнал от себя мысли о Бертраде,
неутомимо предаваясь трудам на ниве Господней, загружая руки,
ум и душу служением делу, которому он себя посвятил, мысли эти
всегда таились в глубине его сердца. Как пламя, скрывавшееся
под пеплом, они вырвались наружу при первом порыве ветра.
Теперь, по крайней мере, он мог поделиться своим горем и
облегчить исстрадавшуюся душу. От Кадфаэля он не ждал слов
утешения, да и не нуждался в них. Ему достаточно было знать,
что его слушают.
Хэлвин уснул, последнее слово замерло у него на устах.
Кадфаэль не разобрал, то ли это было ее имя -- Бертрада, то ли
"отрада". Впрочем, это не имело значения, главное, он уснул и