Эллис Питерс. Исповедь монаха -
62 >
могилы Бертрады и помолиться там о ее душе -- я его не
выполнил.
-- Не по своей вине, -- пытаясь воззвать к голосу разума
Хэлвина, упорствовал Кадфаэль.
-- Разве это так важно? И если для того, чтобы исполнить
обет, мне предстоит пройти двойное расстояние, значит, на то
воля Божья. Я не могу повернуть обратно и превратиться в
клятвопреступника. Да я лучше умру по дороге, чем нарушу слово.
Кто это говорил -- послушный долгу благочестивый
бенедиктинский монах или гордый аристократ, отпрыск одного из
лучших родов, не уступающих в древности роду самого Вильгельма
Завоевателя, герцога Нормандского? Да, гордыня несомненно
большой грех, и никак не пристала скромному члену
бенедиктинского ордена. Но что поделаешь, человек слаб и ему
трудно отрешиться от тех представлений о чести, которые он
впитал с молоком матери.
Хэлвин вспыхнул, поняв о чем думает Кадфаэль, но на
попятную идти не собирался. Покачнувшись на костылях, он
протянул руку и схватил Кадфаэля за рукав.
-- Пожалуйста, не брани меня. Я вижу по твоему лицу, что
ты сердишься и понимаю, что заслужил это. И я знаю, что ты
хочешь мне сказать. Ты прав, а я нет. Но иначе поступить все
равно не могу. Даже если аббат обвинит меня в непокорстве и
прикажет навеки вычеркнуть мое имя из списков ордена, клятвы
своей я не нарушу. Поверь, это выше моих сил.
На щеках Хэлвина разыгрался румянец -- ему это очень шло.
С трудом сдерживаемое возбуждение стерло с его лица приметы
тяжелой болезни, казалось, он даже помолодел на несколько лет.
Хэлвин выпрямившись стоял на своих костылях и смотрел Кадфаэлю
в глаза прямым твердым взглядом. Уговаривать его было
бесполезно и Кадфаэль понял, что придется согласиться.