Эллис Питерс. Исповедь монаха -
49 >
собой имелось: целая сума, набитая всяческой снедью, висела на
плече у Кадфаэля.
С утра, пока Хэлвин был полон сил и энергии, им удалось
пройти немалое расстояние. В полдень они с приятностью
отдохнули и пообедали в доме аттингемского приходского
священника. Но днем скорость их продвижения замедлилась. Плечи
Хэлвина нестерпимо болели от монотонно повторяющихся усилий и
столь длительной нагрузки, а его руки, хоть и были обмотаны
шерстяными тряпками, мерзли и с трудом удерживали костыли,
потому что ближе к вечеру заметно похолодало. Как только
сумерки начали сгущаться, Кадфаэль заявил, что на сегодня они
прошли уже достаточно, и в поисках ночлега свернул в деревушку
Аппингтон.
Весь этот день Хэлвин по вполне понятной причине почти не
открывал рта, полностью сосредоточившись на ходьбе, но сейчас,
когда они отдыхали после ужина у огня, он прервал, наконец,
затянувшееся молчание.
-- Брат, -- сказал Хэлвин, -- я бесконечно благодарен тебе
за то, что ты согласился разделить со мною тяготы пути. Ни с
кем другим, лишь с тобой я могу говорить о своем великом горе,
а я чувствую, что еще до нашего возвращения в обитель у меня
может возникнуть в этом потребность. Самое худшее обо мне ты
уже знаешь, я не ищу себе оправданий. Но пойми, впервые за
долгие годы я смог произнести ее имя вслух -- словно я
восемнадцать лет умирал от жажды, а нынче мне подали напиться.
-- Молчи или говори, сколько тебе вздумается, твоя воля,
-- успокаивающе произнес Кадфаэль. -- Но сейчас ты должен как
следует отдохнуть, ведь за сегодняшний день мы проделали не
меньше трети пути. Ты вконец вымотался и завтра тебе придется
совсем скверно; к тем болям, что ты уже испытываешь, прибавятся
новые.
-- Я и правда притомился, -- с мимолетной трогательной