Эллис Питерс. Исповедь монаха -
41 >
В середине января монастырские братья помогли Хэлвину
подняться с давно опостылевшего ему ложа и здесь же в лазарете
устроили его в уголке у пылающего очага, ведь он, калека, не
мог передвигаться свободно как другие и хоть так противостоять
холоду. Каждый день они растирали его одеревеневшее от долгого
лежания, измученное тело целебными бальзамами и маслами. Для
того чтобы у него были заняты голова и руки, Хэлвину принесли
краски и приспособили на коленях доску. Пока его пальцы не
обрели былую уверенность и гибкость, ему давали для росписи что
попроще. Искромсанные сланцевыми плитками ноги Хэлвина кое-как
зажили, но смотреть на них было жутковато, и о том, чтобы
вставать, покамест не могло быть и речи. Правда, один раз
Кадфаэль все же позволил Хэлвину, надежно поддерживаемому с
обеих сторон братьями, немного постоять, опираясь на костыли,
которые смастерил для него брат Льюк. Откровенно говоря, еще
неизвестно было, понадобятся ли вообще ему эти костыли. Если
Хэлвин не сможет опираться ни на одну ногу, какой тогда прок от
костылей? И все же Кадфаэль и Эдмунд очень надеялись, что со
временем Хэлвин сможет наступать на правую ногу, а там,
глядишь, мало-помалу и на левую, если, конечно, помочь ему в
этом, проявив выдумку и изобретательность при изготовлении
особой обуви.
Вот почему в конце января брат Кадфаэль посетил молодого
Филипа Корвизера, сына провоста, и, немало поломав голову,
объединенными усилиями они соорудили страшные с виду (как и
ноги, для которых они были изготовлены), но теплые сапоги,
которые должны были обеспечить устойчивость изуродованным ногам
Хэлвина. Сделаны сапоги были из толстенного войлока, на прочной
кожаной подошве, плотно стягивались ремнями, прикрывая и