Эллис Питерс. Исповедь монаха -
33 >
воскреснуть для жизни, ни тихо умереть.
Но вот вечером, накануне Крещения, брат Хэлвин открыл
глаза, вздохнул протяжно и с удовольствием, как это делают,
пробуждаясь, сотни людей, душа которых не отягощена тревогами,
и удивленным взглядом обвел узкую комнату, пока не заметил
брата Кадфаэля, тихонько сидевшего тут же на табурете и не
сводившего с него глаз.
-- Пить хочу, -- произнес Хэлвин доверчиво, точно ребенок,
и Кадфаэль, одной рукой приподняв его за плечи, другой дал ему
напиться.
Все были готовы к тому, что Хэлвин опять провалится в
забытье, но взор его оставался осмысленным, хотя и безучастным,
и ближе к ночи он погрузился в нормальный сон, неглубокий, но
спокойный. С того дня он окончательно повернулся лицом к жизни
и больше не оглядывался на холодную пустоту за спиной. Выйдя из
полумертвого бесчувствия, он опять попал во власть боли -- ее
безжалостный росчерк читался в мучительно напряженном лбе и
плотно сжатых губах. Но он терпел и не жаловался. Пока он лежал
в беспамятстве, сломанная рука начала срастаться и только
немного ныла, как всякая заживающая рана. Внимательно
понаблюдав за ним день-другой, и Кадфаэль, и Эдмунд пришли к
выводу, что, если даже в голове у него что-то сместилось от
удара, эти повреждения, вероятно, не оставили серьезного следа,
и по мере заживления наружной раны все стало на место благодаря
исцеляющей силе вынужденного покоя и неподвижности. Разум его
был ясен. Он помнил обледенелый скат крыши, помнил свое
падение, и однажды, оставшись наедине с Кадфаэлем, брат Хэлвин
ясно дал понять, что помнит и о своем признании: он долго лежал
молча и думал о чем-то, а потом вдруг сказал:
-- Я дурно обошелся с тобой тогда, очень давно; теперь ты
нянчишься со мной, выхаживаешь меня, а я ведь так и не искупил