Эллис Питерс. Исповедь монаха -
32 >
трудом различимое, было ровным; а когда ему в рот вливали по
капельке вино с медом, мышцы на шее тут же напрягались,
совершая глотательное движение, несмотря на то, что на лице его
при этом ни разу не дрогнул ни единый мускул и широкий холодный
лоб и закрытые глаза оставались каменно-неподвижными.
-- У меня такое чувство, что от него осталось одно тело,
-- задумчиво сказал брат Эдмунд, -- а дух на время из него
вышел и где-то витает, будто ждет, когда его обиталище приведут
в порядок -- подправят, почистят, -- чтобы там снова можно было
жить.
"Что ж, неплохое сравнение и вполне в духе Священного
Писания, -- подумал Кадфаэль, -- ибо Хэлвин изгнал бесов,
населявших его душу, и ничего, коли их прежнее пристанище
немного попустует -- тем более если нежданное и невероятное
исцеление все же свершится. Как знать? Конечно, тяжелое
беспамятство брата Хэлвина, само по себе напоминающее вечный
сон, ух очень затянулось, но ведь он не умер! И если у него
остался какой-то шанс выжить, то нам всем надо глядеть в оба",
рассуждал брат Кадфаэль. Как бы на место одного беса,
выскочившего за дверь, туда не кинулось семеро других --
похлеще первого. И монахи истово молились за Хэлвина все эти
дни, пока праздновалось Рождество и торжественно отмечалось
начало нового года.
Тут и оттепель началась, медленно, словно нехотя уменьшая
груз снежной толщи -- день за днем, незаметно, но теперь уже
неотступно. Работы на крыше благополучно завершились, никаких
происшествий больше не было, леса убрали, и в странноприимном
доме можно было останавливаться, не боясь протечек. О недавнем
переполохе напоминала только безмолвная и неподвижная фигура на
одинокой лазаретной койке -- несчастный, который не мог ни