Эллис Питерс. Исповедь монаха -
28 >
на это, он ли сам ее уговорил?.. Годы, проведенные в раскаянии
и искуплении, не смогли избавить его от ужаса содеянного --
того, что теперь судорогой сводил тело и застилал взор.
-- Они умерли, -- сказал он хрипло и громко, корчась от
душевной боли. -- Моя любимая и наше дитя, они умерли! Ее мать
прислала мне известие уже после похорон. Дочь умерла от
лихорадки, так она всем сказала. Умерла от лихорадки -- и
позора бояться не надо. Грех, мой страшный грех... Господи,
прости меня!
-- Всевышний знает, когда раскаяние искренно, а когда нет,
-- сказал аббат Радульфус. -- Что ж, теперь ты поведал нам свою
печаль. Это все, или ты желаешь сказать что-то еще?
-- Это все, -- сказал брат Хэлвин. -- Осталось только
попросить прощения. Я прошу прощения и у Бога, и у Кадфаэля,
ведь я во зло употребил его искусство. И еще у леди Гэльс, моей
госпожи, за то великое горе, что я причинил ей. -- Теперь,
высказав наконец то, что так долго томилось под спудом, он уже
лучше владел и голосом, и речью, словно путы упали с его языка,
и хотя говорил он по-прежнему тихо, но гораздо яснее и
спокойнее. -- Я хотел бы встретить смерть очистившимся и
прощенным.
-- Ну, брат Кадфаэль сам за себя скажет, -- заметил аббат.
-- За Бога буду говорить я, ибо на мне его благодать.
-- Я прощаю тебе, -- сказал Кадфаэль, стараясь более
тщательно, чем обычно, подбирать слова, -- всякое
злоупотребление моим искусством, совершенное в момент
временного помутнения разума. А то, что ты располагал знаниями
и средствами совершить преступление, а я не сумел удержать тебя
от искушения, в том есть и моя вина, и я не могу упрекать тебя,
не упрекая в то же время и себя самого. Пусть мир пребудет в
твоей душе!
Речь аббата Радульфуса, которую он произносил именем