Эллис Питерс. Исповедь монаха -
26 >
накапливал побольше голоса.
-- Я грешен... -- вымолвил он. -- Никому не рассказывал.
-- Слова давались ему с трудом, он говорил медленно, но вполне
отчетливо. -- Я виноват перед Кадфаэлем... давно... грешен...
не покаялся.
Аббат взглянул на Кадфаэля, сидевшего с другой стороны
кровати.
-- Останься! Он так хочет. -- Затем, снова обращаясь к
Хэлвину, он коснулся его безжизненной руки и сказал: -- Говори
как можешь, мы тебя слушаем. Береги силы, говори мало, мы
сумеем понять.
-- Мой обет, -- донеслось словно откуда-то издалека, --
нечист... не вера привела... отчаяние!
-- Многие приходят из ложных побуждений, -- сказал аббат,
-- а остаются -- из истинных. За те четыре года, что я
возглавляю обитель, мне не в чем было тебя упрекнуть. Посему
утешься: наверно, у Господа были причины призвать тебя именно
так, а не иначе.
-- Я был на службе у де Клари в Гэльсе, -- произнес слабый
голос. -- У госпожи де Клари -- сеньор уехал тогда в Святую
Землю. Его дочь... -- Повисла долгая пауза, пока он
старательно, терпеливо собирался с силами, чтобы продолжать и
перейти к главному -- и худшему. -- Я любил ее... и она меня
тоже. Но ее мать... она отклонила мое сватовство. То, чего нам
не позволили, мы взяли сами...
И снова долгая тишина. Посиневшие веки на минуту прикрыли
горящие глаза в провалах черных глазниц.
-- Мы были близки, -- отчетливо сказал он. -- В этом грехе
я покаялся, но ее имя хранил в тайне. Госпожа прогнала меня. От
отчаяния я подался сюда... думал, так не принесу никому нового
горя. Но самое страшное было еще впереди!
Аббат уверенным жестом положил свою руку на неподвижную
руку Хэлвина и крепко сжал ее: лицо на подушке как-то сразу
осунулось, превратилось в серую маску, дрожь побежала по