Эллис Питерс. Исповедь монаха -
25 >
уловимый звук, так что Руну пришлось наклониться и приставить
ухо к самым его губам, только тогда он смог разобрать и вслух
повторить услышанное.
-- Исповедь... -- выдохнул тот, кто стоял на пороге
смерти. Больше ничего.
-- Беги, позови отца аббата, -- сказал Кадфаэль.
Рун бесшумно поспешил исполнить команду. Хэлвин постепенно
приходил в себя, к нему возвращалась ясность сознания и
ощущений, взгляд становился осмысленным -- он уже понимал, где
он и кого видит рядом, и с усилием собирал все остатки жизни и
рассудка, дабы исполнить то, что ему казалось самым важным. По
напряженным, побелевшим губам Кадфаэль видел, как стремительно
накатывает на него боль, и пытался влить ему в рот немного
маковой вытяжки, но Хэлвин только плотнее сжимал губы и
отворачивал голову. Он не желал, чтобы что-то притупляло или
заглушало его чувства, во всяком случае не сейчас, не до того,
как он облегчит свою душу.
-- Отец аббат скоро будет, -- сказал Кадфаэль, склонившись
к самой подушке. -- Подожди, побереги силы.
Аббат Радульфус и правда уже входил в дверь, пригнув
голову, чтобы не удариться о низкую притолоку. Он сел на
табурет, с которого несколькими минутами раньше поднялся Рун, и
наклонился над несчастным. Рун остался за дверью наготове, если
понадобится его помощь. Дверь он тактично притворил. Кадфаэль
встал, чтобы удалиться, но тут желтоватые искорки беспокойства
вспыхнули в провалившихся глазах Хэлвина и по телу его
пробежала быстрая судорога, раздался стон нестерпимой боли:
казалось, он хотел поднять руку и удержать Кадфаэля, да не мог.
Аббат пригнулся еще ниже, чтобы Хэлвин не только слышал его, но
и видел.
-- Я здесь, сын мой. Я тебя слушаю. Что тревожит тебя?
Хэлвин набрал в легкие воздух и задержал дыхание, словно