Эллис Питерс. Исповедь монаха -
24 >
знал, что и собственную смерть встретит так же спокойно. В
полумраке каменных стен его чистое юное лицо, венчик белокурых
волос на голове, голубые глаза и какая-то неподдельная
искренность словно озаряли все вокруг добрым светом. Нужно было
обладать непоколебимой, наивной верой, чтобы спокойно
оставаться у постели умирающего, ощущая в своем сердце только
бесконечную любовь и добро, и ни тени жалости. Сколько раз
Кадфаэль видел, как к ним в обитель приходили молодые люди с
печатью той же очарованной веры на челе, -- и сколько раз он
видел, как эта вера не выдерживала испытания временем,
тускнела, разрушалась понемногу под гнетом простой и такой
трудной обязанности: сохранить и пронести через годы лучшие
душевные качества. Но юному Руну эта опасность не грозила.
Святая Уинифред, пославшая ему избавление от физического
увечья, конечно, не допустит, чтобы ее щедрый дар был обесценен
духовным изъяном.
Ночь тянулась бесконечно, не принося никаких перемен: брат
Хэлвин был по-прежнему недвижим и никаких видимых признаков
жизни не обнаруживал. Но вот, уже перед самым рассветом, Рун
наконец тихо сказал:
-- Смотри, он шевельнулся!
Чуть заметная дрожь пробежала по застывшему лицу, темные
брови сдвинулись, веки напряглись, реагируя на первые, пока еще
смутные сигналы боли, губы на миг растянулись и на лице
возникла гримаса страдания и беспокойства. Они ждали, как им
показалось, долго, -- бессильные что-либо предпринять, разве
только вытереть мокрый лоб и дорожку слюны, вытекшей из угла
запавшего рта.
С первыми проблесками неверного, отраженного снегом света
брат Хэлвин открыл глаза -- черные, как уголь, глядящие из
глубоких синеватых впадин, -- и пошевелил губами, издав едва