Эллис Питерс. Исповедь монаха -
22 >
сил поддерживать угасающую на их глазах искру жизни.
-- Отходил свое, бедняга, -- сказал брат Эдмунд, невольно
содрогнувшись при виде раздробленных ступней, которые Кадфаэль
в эту минуту заботливо обмывал.
-- Да, на своих ногах ему больше не ходить, -- мрачно
подтвердил Кадфаэль. Тем не менее, он продолжал скрупулезно
собирать воедино, что еще можно было собрать.
Пока с ним не стряслась эта беда, ступни у брата Хэлвина
были длинные, узкие, изящные, под стать всей его легкой,
стройной фигуре. Острые обломки плиток оставили на них
глубокие, рваные раны -- где прорвав плоть до кости, а где и
раздробив саму кость. Долго, очень долго пришлось извлекать
окровавленные осколки и потом тщательно перевязывать каждую
ступню так, чтобы придать ей хоть какое-то подобие прежней
формы; затем на ноги надели наспех сделанные из войлока
импровизированные колодки, выложив их внутри мягким тряпьем,
чтобы ступни все время оставались неподвижными и могли заживать
-- если, конечно, до этого дойдет.
Все это время брат Хэлвин лежал безучастный к тому, что с
ним делали, погруженный в какие-то неведомые глубины, куда не
проникает ни свет, ни тьма земного мира, и только хрипло,
надсадно дышал, но вот и дыхание постепенно стихло -- только
едва уловимый шелест, словно один-единственный лист, случайно
задержавшийся на ветке, чуть колышется, колеблемый неслышным
ветерком. Присутствующим показалось, что он умер. Но листок на
ветке еще подрагивал, хотя так слабо, что и заметить было
трудно.
-- Если он придет в себя хоть на минуту, немедленно
пошлите за мной, -- распорядился аббат Радульфус и ушел,
оставив их дежурить подле постели больного.
Брат Эдмунд удалился, чтобы немного поспать. А Кадфаэль