Эллис Питерс. Исповедь монаха -
16 >
пятом десятке, а ему едва восемнадцать стукнуло. В помощники ко
мне его определили, потому как он грамоту разумел и латынь у
него от зубов отскакивала, а я после трех-четырех лет учебы
науку только-только стал постигать. Семья у него родовитая, и
земля есть -- со временем он унаследовал бы поместье, если б
остался в миру. А так все отошло какому-то двоюродному брату.
Мальчишкой его, как водится, отдали в графский дом, и там он
служил письмоводителем -- способности к наукам и счету у него
были недюжинные. Я часто удивлялся про себя -- что заставило
его пойти по другой стезе? Но у нас об этом не принято
спрашивать, таков неписанный закон. Это зов, который вдруг
ощущаешь и противиться которому бессмысленно.
-- Было бы проще и разумнее с самого начала определить
юнца в скрипторий, коли он такой ученый, -- заметил Хью тоном
рачительного хозяина. -- Мне доводилось видеть его работы --
глупо заставлять его делать что-то другое, глупо и
расточительно!
-- Все так, но его совесть, видишь ли, не давала ему
покоя, и пока он не прошел все стадии рядового послушничества,
он не угомонился. Три года он трудился у меня, потом два в
приюте Святого Жиля -- ходил за больными и увечными, потом еще
два работал в садах Гайи, а после помогал пасти овец в
Ридикросо, и только тогда остановился на ремесле, которое, как
мы знаем, подходит ему гораздо более прочих. Однако и поныне,
сам видишь, он не желает пользоваться привилегиями на том
основании, что его руке подвластны кисть и перо. Если другие
должны подвергать себя опасности, скользить и оступаться на
заснеженной крыше, значит, и он тоже должен. Честно сказать, не
самый страшный недостаток, -- признал Кадфаэль, -- но он во
всем доходит до крайности, а Устав этого не одобряет.